Некуда возвращаться
Джон действовал быстро, его движения были продиктованы суровой необходимостью. Найдя две длинные, крепкие ветви кипариса, он очистил их от мелких сучьев и переплёл остатками каната, соорудив примитивные, но надёжные волокуши. Уложив Эйнсли на импровизированное ложе, он накрыл его остатками своего промокшего плаща.
— Лежите тихо, сэр Эйнсли, — бросил он. — Я должен проверить путь. Если я не вернусь через час — значит, болото победило.
Он исчез в тумане и Эйнсли остался один в тишине, нарушаемой лишь далёким рокотом аллигаторов. Ровно через час кусты раздвинулись, и появился Джон. Его лицо было исцарапано, но в глазах горел холодный огонь.
— Я нашёл тропу. Она ведёт к Сент-Мэрис.
Джон впрягся в лямки из каната, накинув их на плечи. Мышцы вздулись от напряжения, когда он сдвинул волокуши с места. Он направился назад, туда, откуда он только что вышел, прокладывая путь сквозь густую поросль и вязкую тину, буквально вырывая каждый фут земли у трясины.
К реке они вышли, когда солнце уже коснулось горизонта, окрасив воду в зловещий багровый цвет. Сумерки сгущались стремительно. У Эйнсли начался бред: он что-то бессвязно бормотал на латыни, вскидывал руки и звал кого-то по имени, его била крупная дрожь.
Джон затащил волокуши в густые заросли прибрежного ивняка. Рука машинально потянулась к огниву, но он замер. Дым или свет костра в этой «ничейной земле» был равносилен смертному приговору. Испанские патрули или рыщущие семинолы могли быть повсюду.
Он провёл эту бесконечную ночь в абсолютной темноте, прислушиваясь к каждому шороху. Эйнсли затих, впав в тяжёлое беспамятство, лишь иногда издавая сухой, хриплый стон.
Сидя на сырой земле и прижимая к себе сумку с картами, Джон невольно унёсся мыслями за тысячи миль отсюда. Он вспоминал Костаса, родителей, Крым с его выжженные солнцем скалы, запах полыни и солёный ветер с моря.
И в этой ночной тишине, вдали от блеска кабинетов и порохового дыма, он вдруг ощутил нечто странное — почти физическую лёгкость в груди. Джон осознал, что Юсуф — тот яростный, вечно настороженный янычар, который десятилетиями жил внутри него, — окончательно исчез. И вместе с ним исчезла самая тяжёлая ноша, которую Джон нёс всю свою сознательную жизнь: изнурительная необходимость доказывать.
Раньше каждый его шаг, каждое слово и каждое достижение были лишь попыткой оправдать своё право на существование. Он доказывал самому себе и другим, что он больше не раб империи и не орудие в чужих руках.
Но теперь эта потребность испарилась.
Ему больше не нужно было быть "лучшим", "быстрее" или "проницательнее" других, чтобы заслужить своё место под этим солнцем. Он больше не был "янычаром", пытающимся стать свободным. Он просто был. Со своими шрамами, своей памятью и своей любовью к этой земле, которая не требовала от него клятв или подвигов.
И в этом отсутствии необходимости что-либо доказывать он обрёл ту самую истинную свободу, которую нельзя прописать ни в одном договоре — свободу быть самим собой, не оглядываясь по сторонам.
Но вместе с этим пришло отчётливое чувство щемящего одиночества. Перед глазами встало лицо Ануш. Он видел её кроткую улыбку и чувствовал тепло её руки, когда они прощались.
Слова Эйнсли, брошенные когда-то с той его фирменной, ледяной усмешкой, вдруг эхом отозвались в сознании: «Свобода — это всего лишь другое имя одиночества». Старый британец оказался прав. Свобода лишила Джона хозяев, но она же лишила его и того монолитного «мы», в котором он растворялся в казармах Эндеруна. Оказавшись один на один с целым миром, он понял, что абсолютная независимость похожа на парение в пустоте, где нет ни опоры, ни направления.
Вся эта постоянная, подчас мучительная борьба — сначала с внешними путами империи, затем с внутренними страхами раба — привела его к единственному открытию, которое оказалось запоздалым. Он понял, что единственное место, где можно было не носить маску дипломата и не надевать доспехи воина, уже утрачено. Рядом с Ануш он когда-то мог перестать бороться, но именно эта возможность оказалась самой хрупкой. Теперь его прошлое больше не было уязвимостью — потому что больше не было того, что нужно было защищать. Его дом остался там, где его уже нельзя было вернуть, и вместе с ним исчезло последнее место, где свобода переставала быть одиночеством.
В этой черной флоридской глуши, среди испарений и смерти, он вдруг ясно понял вещь, от которой раньше всегда уходил. Возвращаться больше некуда. Мысль не вызвала ни боли, ни протеста — только странное, почти телесное ощущение пустоты, в которой не за что было ухватиться. Ануш больше не была тем направлением, куда можно идти. Она осталась только в памяти — как единственная точка, где его жизнь когда-то имела цель и форму. И потому исчезло главное: необходимость возвращаться. Теперь он шёл вперёд не к чему-то, а от того, что уже нельзя было вернуть.
На рассвете, когда туман ещё лежал на воде тяжёлым покрывалом, Джон принялся за работу. Используя лишь нож и найденные на берегу сухие бревна, он связал их канатом, соорудив небольшой плот. Он осторожно переложил Эйнсли на брёвна, закрепив его так, чтобы тот не соскользнул в воду.
Оттолкнувшись шестом, Джон пустил плот вниз по течению. Река Сент-Мэрис несла их медленно, петляя между нависшими над водой деревьями. Джон стоял на плоту, настороженно вглядываясь в каждый поворот. Эйнсли лежал неподвижно, его дыхание было едва заметным.
Прошло несколько часов. Солнце уже поднялось высоко, когда за очередным крутым изгибом реки Джон увидел тонкую серую струйку дыма. Он напряг зрение.
На пологом берегу, среди срубленных сосен, виднелись белые пятна палаток и островерхие частоколы временного укрепления. Над лагерем лениво развевался на ветру флаг с тринадцатью полосами и звёздами.
— Солдаты... — прошептал Джон, чувствуя, как нечеловеческая усталость наконец начинает наваливаться на него. — Мы вышли, Эйнсли. Американский лагерь.
Он изо всех сил налёг на шест, направляя плот к берегу, где уже заметили их приближение и вскинули мушкеты часовые в синих мундирах генерала Джексона.
Плот с тихим шорохом врезался в вязкий береговой ил. Джон, пошатываясь от внезапно нахлынувшей слабости, спрыгнул на мелководье. Сапоги мгновенно увязли в рыжей грязи, но он, не обращая на это внимания, ухватился за край плота, удерживая его у берега.
— Стоять! Ни с места! — рявкнул голос с берега.
Джон поднял голову. На него смотрели дула трех мушкетов. Солдаты в запылённых синих мундирах выглядели измотанными и злыми — кампания Джексона не была похожа на парад. От них пахло дешёвым табаком, потом и жареной солониной.
— Я — Джон, специальный порученец государственного секретаря Адамса, — голос его сорвался на хрип, но он постарался придать ему максимальную твёрдость. — На плоту раненый британский подданный. Ему нужна немедленная помощь врача.
К берегу подбежал молодой лейтенант с саблей наголо. Он окинул взглядом странную парочку: заросшего щетиной человека в лохмотьях, которые когда-то были дорогим фраком, и бледного, как смерть, аристократа на связке гнилых брёвен.
— Порученец Адамса? В этих болотах? — лейтенант прищурился, заметив кожаную сумку, которую Джон прижимал к боку. — Больше похоже на то, что вы ограбили почтовую карету или сбежали с испанской плантации. Обыскать их!
— Тронете сумку — ответите перед военным трибуналом, — Джон сделал шаг вперёд, перекрывая доступ к Эйнсли и документам. — Эти бумаги адресованы лично генералу Джексону и президенту. А этот человек... — он указал на бредящего Эйнсли, — высокопоставленный дипломат. Если он умрёт под вашим надзором, это вызовет большой дипломатический скандал.
Лейтенант замялся. Имя Адамса и угроза международного скандала подействовали отрезвляюще.
— Взять их под охрану. Раненного — в палатку к хирургу. Этого — к капитану штаба. И не спускать глаз с его сумки.
Джона привели в штабную палатку, где за грубым столом, уставленным бутылками и картами, сидел пожилой капитан с обветренным лицом.
— Вы вовремя, мистер «порученец», — капитан небрежно кивнул на стул. — Генерал Джексон только вчера велел вздёрнуть двух британских агентов за подстрекательство семинолов. Ваш приятель на плоту очень рискует, оказавшись здесь с британским акцентом.
Джон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что Джексон не шутит с «врагами Америки».
— Он не подстрекатель. Он свидетель, который поможет нам закрепить права на эту землю. Капитан, мне нужно отправить срочное донесение в Вашингтон. И мне нужно подтверждение, что сэр Эйнсли получит уход, а не петлю.
— Сэр Эйнсли? — капитан присвистнул. — Так вы притащили к нам целого «сэра»? Джексон будет в восторге.
Позже, когда Эйнсли наконец погрузили в глубокий сон с помощью лауданума, а Джона накормили горячей похлёбкой, он вышел из палатки. Лагерь затихал. В небе над Флоридой сияли огромные, холодные звезды — те же самые, что светили над Вашингтом.
Джон коснулся сумки, лежащей у него на коленях. Он выполнил просьбу Адамса. Карты, за которыми охотились империи, теперь лежали под охраной американских штыков. Но перед глазами всё ещё стояло бледное лицо Эйнсли и его слова о «хлебе и зрелищах». Джон понимал, что борьба только начинается. Но всё это уже не имело прежнего веса. Перед глазами появилось другое — не лицо врага и не линии границ на карте, а пустота, в которой больше не было точки возвращения. Он знал только одно: путь продолжается. И на этот раз — без цели, которая могла бы его оправдать.